пятница, 12 января 2018 г.

ПРОСТО БУКВЫ - 2. Петух и морковка.

   Первый рассказ девочке о Алёнке - можно прочитать здесь.  
____________________________________________

     Был июльский день - самый что ни на есть июльский день. Солнце, уже к десяти утра высоко взлетевшее над посёлком, вело себя как мячик в воде: перекатывалось с боку на бок, плескалось и радовалось. "Вот как я могу!" - как будто сообщало солнце жителям средней полосы, которые большую часть года видели его трусливо крадущимся по кромке горизонта. "Жарит сегодня - быть дождю", - в свою очередь думали мнительные жители средней полосы и поднимали голову вверх, чтобы убедиться в чудесном расположении светила.

      Наотмашь раскрытая дверь громко стукнула о косяк, залаяла собака - это Скворцов младший спрыгнул с крыльца и полетел, размахивая руками, в дальний сарай к стоявшему там велосипеду. "Расцветаааай под солнцем, Грузия мояааа..." - а это терёшинская сноха открыла все окна в доме. Сквозь ветви яблонь и заросли малины белел её халатик и мелькала убранная бабеттой голова. Шварк! бу-бух! - у бельевых верёвок, протянутых по краю огорода, стояла Танька беленькая и встряхивала простыни и пододеяльники, извиваясь при этом хребтом и чуть подпрыгивая. "А-а-а!.. По второму пути-ти-ти!.. Бригадир-дир-дир!.." - диспетчер Валентина, спрятанная в маленькой комнатке за два километра отсюда, производила начальственные звуки, разносившиеся приятным и успокаивающим эхом по всей округе.

      Выходной. Все были дома, кроме тех немногих, кто находился на дежурстве или работал по скользящему графику. И у всех были дела - домашние, нетрудные, приятные и спокойные. Летние.

    "Ааааа! Ма-ма! Аааааааа!" - а это заревела морозовская девчонка. "Вот кому надо на железной дороге работать - и микрофона не надо. Орёт на всю Ивановскую...", - подумал дед Сергей, поднимаясь со скамейки и готовясь к длительному выяснению отношений на повышенных тонах. "Благинины! А Благинины! Кто дома есть?" - с нотками вежливости в голосе начинала разгоняться на скандал Надька Морозова. Хочешь - не хочешь, а надо подойти к забору. "Чего тебе?" - "Здравствуй, дед Сергей! Как здоровье?" - "Хорошо. Поляну за болотом сегодня пойду косить. А ваши-то пойдут?" - "Наши... Не знаю. Я в домушке ночевала. Ты мне вот что скажи, вы будете за своим петухом смотреть? Сколько раз мы вам говорили: не выпускайте его на улицу! Он опять Алёнку клюнул. Она его боится!".

      "Всыпь им, Надька, всыпь! - присоседилась к скандалу Танька беленькая. - А то взяли моду - за скотиной не смотреть! Этого петуха и я боюсь!". "Чего там, Тань?" - высунулось из-за забора лицо терёшинской снохи. - "Да петух благининский опять Алёнку клюнул!" - "Он мне в среду новые чулки порвал, тварь такая! У меня однажды терпение лопнет - я на него Алмаза  выпущу! Чего, Надь, опять Алёнку напугал?" - "Здравствуй, Людмила! Да сил уже нет: девчонка пройти не может. Мне что, целый день её с хворостиной провожать?"...

     Приятная соседская беседа имела свою предысторию и лишь косвенно касалась Алёнкиных страхов. А всё дело было в том, что старик Благинин однажды собрался, надел пиджак с орденами, сел на автобус и поехал на птицефабрику, слывшую героическим предприятием текущей пятилетки, отчего над её проходной красовался специально изготовленный пластмассовый плакат "Миллион - Родине!" с лампочками. Там он написал на имя дирекции заявление, исполненное забот о развитии советского сельского хозяйства, и получил за небольшую плату десяток недельных цыплят породы Леггорн. Грамотные зоотехники, заботясь о перспективах разведения породы, наделили старика одним петушком и девятью курочками. И плетёная корзинка, прикрытая белой марлей, с каковой старик Благинин важно прошествовал по главной улице, стала предметом интереса всего посёлка.

     Нет, кур в посёлке все разводили. Но особого интереса к племенному куриному разнообразию пока никто не проявлял, и в поселковских хозяйствах держали монополию белые русские курочки. Старик же Благинин привёз бурых леггорнов. Цыплята женского пола со временем приобрели мягкий коричневый окрас, а петух... петух вырос в красавца с кофейной шеей и изумрудным хвостом. Гребень и серёжки у него были ярко-красными, мясистыми и огромными, ноги - крепкими, а шпоры - устрашающими. Вопреки характеристикам породы он вымахал в зверя весом в четыре килограмма. Мужчины собирались в кружок, прикидывали на глаз и наконец решили: четыре точно есть. Но главное - петух не только принял под своё крыло всех благининских кур, но и установил контроль над территорией вокруг курятника. Но так уж был устроен посёлок и так уж сумбурно его жители понастроили себе сараев и курятников, что оказалось - петух покусился на общественное пространство. Теперь по тропинке за огородами, ведущей к хозяйственным постройкам, нельзя было пройти без приключений. При приближении человека тварь с хвостом цвета бриллиантовой зелени приподнималась, встряхивалась, издавала победный клич и бросалась на всякого, кто проходил мимо - будь то ребёнок, женщина или мужчина. И поселковские стали держать около входных дверей специально выструганные толстые прутья - на благининского петуха.

     В схватку с петухом вступили не только люди. Морозовская собачонка, найденная на железнодорожных путях и каждую минуту выражавшая благодарность за своё спасение, не раз вставала на защиту чести семьи. Но каждая битва с петухом оканчивалась вничью, потому что собачонка была трёхногой (поезд отдавил ей левую переднюю лапку). Но одна из схваток закончилась-таки для петуха драматически: собачонка порвала ему гребень, который с той поры стал заваливаться на сторону.

     Жизнь петуха и безопасность жителей посёлка качались на весах, которые пока застыли в положении равновесия. Во-первых, курочки породы Леггорн очень хорошо неслись, и всем хотелось получить цыплят от Благининых. Во-вторых, этот перламутровый красавец очень звонко кукарекал по утрам, и посёлок уже привык просыпаться по оперному крику благининского петуха. Жители понимали: бороться с петушиными красотой и пользой нужно в своё время и имея на руках те же козыри. И посёлок замер в ожидании. Как только все заинтересованные соседи обзаведутся собственными породистыми курами, - и дед Благинин это знал, и все поселковские это знали, - конец петуху. Единственное, чего пока не решил дед Сергей - на какой праздник он наестся петушиного супа из большого чугуна, пожует любимый с детства гребень и пососёт лапки? На день Конституции, на ноябрьские или на Новый год?

     "Ладно, пойду запру его", - сказал женщинам дед Сергей, снимая проволочное кольцо с калитки. Но, обернувшись, добавил: "Не спускай пса, Людмила! Жалко - хороший пёс...". "Вот зараза!" - отчеркнула тему Танька беленькая и обратилась к Терёшиной: "Людмила, выключи ты этих грузинов! Поставь лучше ту зелёненькую - про любовь". И над купавшимся в летней неге посёлком раздалось "Жёлтый дождь стучит по крышам, по асфальту и по листьям...", напоминая жителям о коротком времени погодного счастья.

     Алёнка, по молодости лет и глупости принимавшая всё на свой счёт, с радостью наблюдала за тем, как дед Сергей загонял петуха в сарай, и торжествовала: "Так тебе и надо!". Теперь можно и к бабушке сбегать...

     Хозяйственная жизнь посёлка развивалась в соответствии со здравым смыслом и жизненными интересами, но никак не соответствовала учению о смене общественно-экономических формаций и производному от него учению поменьше - о преимуществах крупного социалистического хозяйства над мелким капиталистическим. Пролетариат ни в какую не хотел отказываться от садов, огородов и скотины, с чего, собственно, и кормился.

     Ко времени описываемых событий несколько населённых пунктов, известных ещё со времён Российской империи, были объединены в посёлок, который фигурировал в бумагах и мечтах как "посёлок городского типа". Он получил одно из тех советских названий, которое было лишено всякого смысла. Нет, первоначально смысл был, а потом - после настырной мультиприкации этого слова на карте СССР - он исчез окончательно. И местные его использовали только по нужде - когда отправляли письма, например. А обычно они употребляли привычные названия: Нащёкино, Струково, Прудки, Кучковский завод, станция. Чтобы уточнить цель своего перемещения по посёлку, они говорили "в Кучковский магазин", "к конторе", "к бане", "на почту", "на переезд", "к прудковским", "к Манькиной горе", и никогда не использовали нарочно придуманные для посёлка названия улиц - Советская, Пионерская и Красная.

    В конце XIX века рукотворный ландшафт этой местности был привычным и благостным: деревни, сёла, имения, дачи, церкви на пригорках. Но на самой грани веков её прорезала железная дорога - современная, стремительная, богатая и красивая. И хотя построенная здесь станция была отнесена к низкому IV классу, она блистала и торжествовала как образчик технической, архитектурной, организаторской и вообще всякой мысли. Появились: оформленная в стиле русский модерн деревянная станция с платформой и кассой, рельсы со стрелками, фонари и семафоры, кирпичная водонапорная башня с белым аркатурным пояском (тоже в стиле русский модерн, но относившаяся к его подвиду - модному псевдовизантийскому стилю), склад керосина, угольный и дровяной склады, ещё какие-то технические сооружения и, наконец, дом начальника станции и дома обходчиков и служащих. Они были обнесены ровненькими заборчиками и соединялись дорожками с деревянным настилом. К этим домам прилагались огороды и хозяйственные постройки.

     Железнодорожный транспорт в то время был как космическая отрасль для советских 60-х. Собственники и администраторы столь дорогого объекта были заинтересованы в квалифицированных и постоянных кадрах, поэтому заботились об их обеспечении серьёзно и основательно: мало того, что строили готовые посёлки со всем необходимым для нормальной жизни, так ещё и поддерживали отраслевую потребительскую кооперацию. Да что там кооперацию! МПС были первопроходцами в деле создания отраслевой пенсионной системы (так называемые эмеритальные кассы), каковую потом "слизали" другие министерства и ведомства, включая флот. А инженер-путеец - это было что-то сказочное, как принц на белом коне; и молодая поэтесса написала одному такому инженеру в серой тужурке стихотворение о несбывшейся любви, которое потом, потом и ещё раз потом - будет преобразовано в песню, и её споёт своему возлюбленному учительница Надя из Ленинграда...

     К железной дороге, ясное дело, потянулись предприниматели, и очень быстро между этой станцией и следующей - большой, с настоящим каменным вокзалом и депо, отнесённой ко II классу - были построены ткацкая фабрика и небольшой кирпичный завод. Владел ими банкир, промышленник и меценат Кирилл Иванович Кучков - младший представитель известного по всей России семейства Кучковых, основатель которого ещё в XVIII веке сумел проделать путь от крестьянина Тверской губернии до московского гильдейского купца. И кучковские предприятия обзавелись не только шикарными цехами из тёмно-красного кирпича, укомплектованными новенькими английскими станками, но и домами для квалифицированных рабочих, мастеров и инженеров, общежитиями - для сезонных и сменных рабочих, школой, баней, больницей с двумя флигельками, лавками... А от железной дороги были протянуты отдельные ветки. И построенные на пригорке склады текстильной фабрики, к которым вели рельсы, проходившие по высоченной искусственной насыпи, стали напоминать средневековый замок с грозными воротами и рвом.

     Потом грянула война, революция, национализация. Сменяли друг друга грандиозные и порой противоречившие друг другу планы коммунистических вождей разных волн, призывов, ума, образования и разных типов племенного темперамента. Опять война, оккупация, вторая разруха, опять вожди... Но железная дорога, слава богу, как была стратегическим объектом - так и осталась. Станция и все её красивые и удобные деревянные постройки были разрушены во время оккупации и боёв, но после окончания  войны железнодорожники всё быстро восстановили. И не только восстановили, но и расширили.

     За образец для строительства были взяты чертежи и стандарты царских времён (от добра добра не ищут, да и всё равно лучше не придумаешь), и железнодорожный посёлок получил десять новых домиков, значащихся по бумагам как "казарма тип №2". Это были бревенчатые дома, обшитые тёсом и выкрашенные краской неповторимого и неописуемого цвета - смеси броской рыжины и мягкого коричневого оттенка. Собирались они как конструктор либо в длинную линию, либо буквами Г и П. Главной их особенностью были два-три-четыре входа для отдельных семей и, соответственно, отдельные и разные крылечки. Печечки у каждой семьи были свои, чердаки - свои, и подвалы - свои, отдельные. Позже, уже в 70-е годы, жителям железнодорожных казарм привезли плиты, и раз в полгода в посёлке меняли газовые баллоны, для которых под окнами были установлены железные ящики с запломбированными дверцами. То, что это дело - важное и государственное, - сообщал нарисованный через трафарет особый инвентарный номер . Вот только деревянной резьбы в стиле модерн на новых домах уже не было...

     Железнодорожники всегда могли выжить, тяжело - но выжить. Даже в 30-е годы грозные и скорые на гадость начальники понимали, что путеец должен быть сытым. И, когда по всей стране шуровала коллективизация, то на железной дороге действовали свои правила и принимались свои - особые - постановления. Их суть и общее направление были удивительными: пригородные хозяйства железнодорожников (так они назывались) - приветствовались, наличие крупного и мелкого скота -  поощрялось, наличие птицы считалось обязательным. И, легко распоряжаясь своей землёй в так называемой "полосе отчуждения", начальники приказали нарезать рабочим и служащим огороды, отруба под посев картошки и покосы...

     Вот так и сложилось: огороды и сараи у железнодорожников были всегда. Своё хозяйство было и у деревенских - жителей близлежащих деревень. Но им повезло меньше: их согнали в колхоз, который объединялся-разъединялся раз сто, поскольку пользы он не приносил никакой, кроме беды. Последняя беда, которую испытали на себе несчастные колхозники, - это инициированное Хрущёвым кратное уменьшение земельных наделов, называемых "личное подсобное хозяйство", и попытка изъятия скота. Кто больше всего радовался ликвидации колхоза и образованию широко размазанного по земле "посёлка городского типа" - так это были деревенские, от которых, как они думали, теперь уж отстали навсегда. А то что же получалось: у Ивановых на железной дороге ничего не трогают, у фабричных Петровых - всё на месте, и огороды в том числе, а они - деревенские Сидоровы - должны страдать? Тем более что все переженились, и классовые различия между пролетариатом и крестьянством стирались самым простым и естественным способом.

     У фабричных тоже были огороды. Вот ведь! Кучковский кирпичный завод давно умер, а фабрика выжила и работала до сих пор. И фабричных тоже смущали соседи-железнодорожники с их огородами и собственной картошкой. И постепенно, шаг за шагом, от года к году, от беды к беде, от одной глупости к другой, от эксперимента через эксперимент к другому эксперименту - сложилась такая картина: за каждым фабричным домиком, будь то старый дом кучковских времён или новый, были нарезаны огороды. Если кому-то не хватало места и земли, то участок относили чуть подальше. И желающие пройти через посёлок наискосок, срезая углы, были вынуждены идти по узким тропинкам через картофельные поля. А уж сараи и гаражи фабричные умельцы настроили себе сами. Историю о том, как ткацкой фабрике приходилось закупать непрофильный для неё тёс и отпускать его по заявлениям рабочих согласно очереди, как местному исполкому приходилось то сплетаться, то схлёстываться с фабричным начальством в поисках целесообразного устройства жизни - опустим. Было - и было.

    И вот стало - как стало. Все поселковские заимели огороды, картофельные наделы, сараи для скотины, сеновалы и, у кого не было такого счастья в доме, - нарочно выкопанные погреба. Жизнь местных жителей разделилась на две части: первая - это работа на производстве за заработную плату, потому что деньги никто не отменял, и картошку на болоньевые плащи не выменяешь; и вторая - работа в личном хозяйстве, чтобы есть.

     И посёлок захлестнул сельскохозяйственный бум. В хрущёвские времена в общество были вброшены не только магически-научные знания про скорый коммунизм, но и узкоспециальные термины про еду: "майонез", "коктейль", "химизация", "мелиорация", "торфо-перегнойные горшочки" и "мульчирование почв"... Даже кинематограф обогащал специальными знаниями, и из одного фильма про любовь вся страна узнала про "Тулун 70". Тимирязевская академия переживала краткий период подъёма и всеобщего интереса; и администрация фабрики сделала модное дело - купила в её питомнике кустарники снежноягодника и туи, каковые и высадила около конторы, магазинов и вдоль немногих заасфальтированных дорожек. И у поселковских ребятишек появилась радость - во время скучных походов в магазин пощёлкать белые ягодки (можно руками, а лучше - каблуком) или пощекотаться неколючими иголочками.

     В 60-е поселковские жители стали большими знатоками картофелеводства и полюбили некоторые сорта синеглазки, семенами которой не только делились, но и продавали друг другу. А высаживали их поначалу экономно - глазками. С фруктовыми деревьями тоже всё устаканилось: люди поверили, что им больше не придётся вырубать яблони или поливать их корни кипятком; и помимо обязательных антоновки и штрифеля в садах появились груши, вишни, кусты винной ягоды, смородина всех цветов - от бело-зелёной до ярко-красной, малина и крыжовник. Садоводы охотно делились друг с другом веточками, корешками и семенами. Одна женщина съездила к сестре и привезла гибрид смородины и крыжовника; наиболее смелые взяли у неё веточки для разведения, а трусливые и богобоязненные - приходили посмотреть. У дачников - а в это время расплодились ведомственные дачные посёлки - кто-то подсмотрел, как растёт облепиха, и завёл такой куст у себя. Калину, рябину и шиповник жители стали высаживать больше для красоты, хотя не пренебрегали и их полезными качествами. И наконец-то появились в посёлке цветники: золотые шары, флоксы, садовые ромашки, георгины всех цветов и видов, анютины глазки, ноготки, вьюнки и львиный зев придавали посёлку праздничный вид и возвращали память старожилов к барскими временам, когда принцип "для красоты" не был вытеснен суровым "для пользы".

     Важным признаком того, что в страну пришли спокойные и сытые времена, стала клубника. Ягода эта - капризная, поскольку требует много труда и много воды. Так её стали высаживать! Ради этой ягодки жертвовали грядками огурцов и моркови, но высаживали! Ползали по земле, подвязывая каждый кустик, но - высаживали! Хрущёвская химизация тоже дала плоды: в магазинах появилась полиэтиленовая плёнка метражом, и поселковские завели парники, не опасаясь теперь за урожай огурцов и помидоров.

     С заменой скота на племенной пришлось повременить, поскольку это было затруднительно. Режим содержания, корма, климат - всё-таки не относились к ведению и компетенции жителей посёлка, несмотря на всё их трудолюбие. А с птицей, как оказалось, всё было гораздо проще...

      Вот в какую историю попала Алёнка! Если бы она знала, что клюнувший её петух породы Леггорн и красная чесучая ранка на ножке - это часть истории посёлка... да что там посёлка - страны! - то она очень бы удивилась. А пока сложная, запутанная, противоречивая история Родины сообщала Алёнке о себе помаленьку - петушиными щипками и сладким вкусом молодой морковки. За морковкой она и побежала к бабушке...

   Сначала нужно пробежать по тропинке; потом - приостановиться и осторожно пройти по дощечкам, переброшенным через дренажную канавку; потом - ещё немножко пробежать по тропинке мимо высоченного сенного сарая; потом - повернуть налево, сбросив скорость, потому что здесь всегда растёт крапива (её и дёргали, и скашивали, а она всё равно растёт); теперь тропинка шла вдоль скворцовского забора... Сейчас загремит цепь и залает собака, но бояться не нужно: просто пёс верно служит, всякий раз подавая голос при движении за забором. А вот и бабушкина-дедушкина стена - если задрать голову, то можно увидеть узенькое окошко кладовой; ещё несколько шажков - и крылечко...

     На деревянном настиле перед крылечком стоит обувь, и, если её изучить, то можно понять, где теперь бабушка. Ага, резиновые галоши - значит, бабушка дома. Летом на огород и в сарай бабушка ходила в резиновых тапочках-галошах, вылитых по форме ботиночек с каблучком, а дома ходила в тапочках. Первая ступенька низенькая, а потом нужно опираться руками на свои коленки, чтобы преодолеть четыре высоких ступени. Двери открыты, но первая - входная - прикрыта марлей. Можно растопырить руки и пойти прямо на марлю: тогда она закроет лицо и глаза, заколдовав мир не хуже цветного стёклышка, а в самом конце, застряв на затылке, превратится в длинную фату, как у Снегурочкиной мамы в мультфильме. Уже в коридоре Алёнка поняла, чем занимается бабушка - она варит хлёбово поросёнку: из кухни раздавался знакомый запах ошпаренной крапивы и разбухаюшего в горячей воде геркулеса. "Пришла? Сейчас пойдём поросёнка кормить". - "А морковку?" - "А как же? И морковку сорвём"...

     Потом они - Алёнка и бабушка - переобувались: бабушка надевала свои модельные галоши, а Алёнка - красные резиновые сапожки с зайчиками. На заборе висели лейки: большая оцинкованная - для бабушки, и маленькая пластмассовая, в виде слоника - для Алёнки. Хобот слонёнка заканчивался белой ромашкой с дырочками; и, если ромашку снять, то струя была жёсткой и толстой, а с ромашкой - вода брызгала аккуратным пушистым фонтанчиком. Была ещё одна прелесть: если встать спиной к солнцу, то рядом с фонтанчиком иногда вспыхивала радуга.

     Воду они набирали в кадке. Огромная железная кадка, выкрашенная в зелёный цвет, была частью хитроумного устройства: жёлоб с шиферной крыши, тоже оцинкованный, был удлинён, проведён над тропинкой с помощью сложной системы "палочка и проволочка" и направлял дождевую воду прямо в кадку.

     Таинство водостока очень привлекало Алёнку: она любила сидеть у окна в дождливый день и наблюдать за тем, как вода стекает в кадку, и слушать, какой красивый звук получается при встрече дождя и железа - то звонкий, то булькающий, то звенящий...

     "Ну побарахтайся!" - сказала бабушка и подставила Алёнке садовую скамеечку, сидя на которой она полола грядки. "Есть ли там лягушонок?" - гадала Алёнка, забираясь ногами на подставку. Если есть - его можно поймать, спрятать в ладошке, потом показать кулачок с лягушонком бабушке и снова выпустить его в воду. А потом можно вдоволь смотреть, как он плавает и дрыгает лапками.

     Лягушонка не было. Но на это случай были другие забавы: погонять от края к краю приятную на ощупь ряску, опустить в кадку руки до самых подмышек, чтобы ладошки потерялись в темени воды, и раз пять наполнить и вылить леечку. Лейку нужно было вдавливать в воду быстро и сразу двумя руками - тогда из воды поднимались крупные пузырищи, которые булькали прямо в лицо. Но важно не упустить лейку, а то потом доставай её...

      Потом Алёнка ходила между грядками и поливала их из леечки. В награду она получила пучок молодой морковки. Морковинки были маленькие, узенькие и полупрозрачные. Бабушка пополоскала пучок в кадке, потом тщательно вымыла каждую морковку под струёй из умывальника. "Ешь, пока рот свеж!" - всегда говорила бабушка и сейчас сказала. Морковка была душистой: к аромату самого плода примешивался щекочащий ноздри острый запах ботвы. Молодая морковь хрустела на зубах, раскалываясь во рту на сотни острых капелек, и наконец падала в живот, наполняя его ощущением сытости и радости.

      Потом они покормили поросёнка, потом поговорили через забор с бабой Любой, потом попили чай, потом послушали радио и узнали, какая погода в Москве, Ленинграде, средней и чернозёмной полосе России, и какой молодец скрипач Давид Ойстрах... "Давид Вострый," - бубнила бабушка, которая всегда разговаривала с радио и телевизором, предлагая им свою версию событий и собственные понятия. "Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев принял участие..." - говорило радио, а бабушка отвечала: "Леонид! Родился на Николая, а - Леонид!"...

     Когда все важные для Алёнки дела были сделаны, она сказала: "Я к маме пойду!". "Ну иди, - ответила бабушка. - Сахарок дать?" - "Дай, только в рот не клади". И Алёнка оттопырила кармашек.

      Теперь дорога предлагала все свои новости в обратном порядке: крылечко, окошко кладовой, скворцовская собака, крапива, высокий серый сарай, канавка...

      "Ааааааааааа!" - снова раздался над посёлком детский рёв и снова вызвал соседское оживление, тесное и живое общение, обсуждение вопросов птицеводства и перемену пластинки терёшинской снохой. И над домами зазвучала, разгоняясь от куплета к куплету и унося слушателей в круговорот нескончаемой жизни, французская песенка: "Антон, Андрэ, Симон, Марья, Тереза, Франсуаз, Изабель и я!.. Антон, Андрэ, Симон, Марья, Тереза, Франсуаз, Изабель и я!"...

     ... В один прекрасный день старуха Благинина встала, закончила гардероб подвязыванием фартука и направилась в курятник. Через секунду она вылетела оттуда как ошпаренная и, выбрав правильные громкость и тембр голоса, сообщила соседям, что петуха в курятнике нет. Дед Благинин направился к жене, чтобы убедиться в верности её слов, и убедился.

      Затем развернулось действие пьесы "Куда делся петух?", неслыханной по сложности драматургии и эмоционально перенасыщенной. Старуха Благинина несколько раз обошла соседей. Совершая первый круг, она выбрала образ несчастной жертвы и, подходя к каждому соседскому дому, намекала его обитателям, что они - единственные честные люди в посёлке и только они достойны доверительного разговора по душам. "Вот ведь какие бывают соседи! - начинала Благинина с охами и покачиванием головы. - Вы только подумайте: петуха украли! А ведь он денег стоит! Мой дед его с птицефабрики привёз. Кому он мешал? А какой красавец! Вы случайно ничего не видели? А Валерка Морозов к нашему сараю не подходил? А Танька беленькая? Наглая баба такая! Не видели Таньку?". Естественно, круг подозреваемых менялся в зависимости от того, к какому крыльцу подходила жертва кражи. Второй круг был иным: старуха выбрала стиль рационального детективного расследования, и, не тратя сил на эпитеты и моральные оценки, выясняла, кто где был в ту ночь, когда исчез её любимец и птичка божия.

      Дед Сергей никуда не ходил, но всем своим видом показывал, как он обеспокоен пропажей петуха и обескуражен поведением соседей. Встречая человека, он хмурил брови, прямо-таки буравя очередную жертву взглядом. "Уууу, смотрит как Ленин на буржуазию!" - огрызалась Танька беленькая. Такой фокус он хотел проделать и с Елизаветой Петровной Морозовой, но не на ту напал! Внешне мягкая и покладистая баба Лёля противопоставила ему такой взгляд, что дед Сергей стушевался и старшую Морозову из своего эксперимента исключил.

     Соседи тоже общались друг с другом, и это общение, если нарисовать его схему, обозначив людей точками, а разговоры - линиями, составило сложную геометрическую фигуру, превратившуюся в конце концов в штриховку или почеркушки. Главным было то, что Благининым не удалось расколоть соседскую партию на отдельные фракции: никто не вёл двойную игру и не работал на следствие в интересах потерпевших. Соседи нескрываемо радовались исчезновению петуха, и, если и подозревали кого-то, то не осуждали, а, скорее, удивлялись его лихачеству. В конце концов установилось мнение, что взрослые не могли этого сделать (тем более что весь посёлок уже знал местонахождение каждого человека в тот злополучный день и в ту злополучную ночь), а кража петуха - дело рук хулиганистой молодёжи. И даже молодёжи делали скидку, не подозревая в ней стяжательства и тяги к материальной выгоде. Если и украли - то ради игры и общей пользы.

     Постепенно интерес к петуху поблёк, но детективная интрига так и не был разгадана, обогатив жизнь посёлка ещё одной - вечной - темой для обсуждения, каковыми уже были туалеты Людмилы Терёшиной и адюльтер Славки Негуляева.

     И лишь спустя время - уж не год ли? - посёлок от самого деда Сергея узнал, как обстояло дело. А дело обстояло так. Дед Сергей знал, что петуха, вредившего соседям, хочешь не хочешь, а надо зарезать. Но уступать он не хотел. Вернее, не хотел демонстрировать свою слабость и зависимость от общественного мнения. Такой уж он был - дед Сергей: если кому-то нужна была помощь или требовалось участие в общественных работах на пользу посёлку - сам придёт, первый придёт, но без обязаловки и насилия над его - Сергея - свободой. И работать он будет до седьмого пота, но с таким видом, будто он гордый орёл на вершинах Кавказа.

     Благинин старший долго думал, всё взвешивал и разработал такую комбинацию: надо тихо, незаметно, лучше рано утром, спрятав скрученного петуха в большой женин платок, скользнуть за сараи и, быстро пройдя через поляну, углубиться в лес, потом выйти через чащобу к дальнему шоссе и продать петуха за сколько возьмёт первому остановившемуся шофёру. А он укатит - и ищи-свищи. Автобусы и электрички дед Сергей сразу отмёл как негодный вариант: можно наткнуться на знакомых и соседей. Продажу петуха на ближайшем районном рынке пришлось отменить по той же причине. А почему платок, а не сумку? А как объяснить соседям, почему ты с сумкой из леса выходишь? Ведь будет позднее утро, а то и полдень, и обязательно кто-нибудь будет топтаться у сараев или в огородах. А так - ходил лозу присматривать.

     "Ну хитрован! - говорили дознавшиеся до правды соседи, прицокивая при этом и крутя головами. - Ну дед Сергей! Ишь чего удумал!". И соседи в очередной раз восхитились стратегическим мышлением старшего Благинина. Он ведь и свою самостоятельность утвердил, и их - соседей - избавил от искушения. Чистая партия. А что бабка Благинина покричала - так она общительная, и посёлок всегда узнаёт, когда у неё замоченное бельё зацвело, суп конфорку залил или кошка мышь принесла.

      А чего никогда не узнали жители посёлка, так это того, что спустя три дня после пропажи петуха между Сергеем Ивановичем Благининым и Елизаветой Петровной Морозовой состоялся разговор, когда они случайно столкнулись у сенных сараев. Случайно ли? Кажется, дед Сергей подгадал-таки встречу, полчаса прячась в сеннике. "Откуда узнала?" - "У тебя свои тайны, а у меня - свои".

     "Эх, Лёля..." - подумал дед Сергей, в очередной раз убедившись в том, что ему далеко до Морозовой. Ей одной уступал вдумчивый и самолюбивый Благинин в этом посёлке. Не все это знали, но он-то знал. Да, он проиграл дуэль умов и характеров, начавшуюся лет тридцать тому назад по поводу... Да важен ли теперь повод? "Эх, Лёля!"...